Четыре концерта в Большом зале Консерватории Геннадий Рождественский

 

В первый вечер абонемента прозвучала наиболее редко исполняемая кантата Прокофьева "Семеро их", давшая название всему циклу, «Прометей (Поэма огня)» Скрябина и «Симфонические танцы» Рахманинова. Во второй – Седьмая симфония Мясковского и музыка к балету Стравинского «Пульчинелла», а также Кончерто гроссо №2 голландского композитора XVIII века графа Унико Вильгельма ван Вассенээра, ставший одним из первоисточников для тем «Пульчинеллы».

Первая симфония Шнитке и «Прощальная симфония» Гайдна составили программу третьего концерта. Отсылка к австрийскому гению очевидна: Шнитке пояснял, что те самые музыканты, которые в финале «Прощальной» постепенно уходят со сцены, через двести лет возвращаются на нее. Более того, в финале Первой симфонии цитируется финал «Прощальной», под который оркестранты вновь покидают сцену. Композитор предполагал на этом закончить сочинение, но Рождественский, которому оно и было посвящено, предложил, чтобы после этого музыканты опять выбежали, сыграли самое начало произведения и поклонились – что и было осуществлено. Театральность симфонии всем этим не ограничивается: так, духовики уходят со сцены перед третьей частью, а на четвертую возвращаются и, пришпилив ноты на инструменты, играют похоронный марш, похожий на все похоронные марши сразу. Однако самым эффектным моментом концерта стало внезапное появление саксофониста Игоря Бутмана и его квартета во второй части, которая включает момент полной импровизации. Композитор не указал ни тему, ни состав инструментов, заметив, что на этом месте может появляться хоть джаз-бэнд, хоть оркестр пожарников. На премьере опуса импровизировал ансамбль Георгия Гараняна: на самой известной записи в дикую цыганщину ударяются рояль и скрипка. Рождественскому не впервой приглашать в концерты неожиданных звезд из соседних музыкальных областей – взять хотя бы прошлогоднее появление солиста группы «Любэ» Николая Расторгуева во время исполнения сюиты из киномузыки того же Шнитке. Однако выступление ансамбля Бутмана оказалось куда ярче: оркестр дал квартету мощно поимпровизировать в течение минут пяти, а затем начал постепенно заглушать его, после чего саксофонист с явной досадой махнул рукой и джазмены ретировались. Эта симфония с ее решительно антисоветским характером, ниспровержением всевозможных основ и пародиями на помпезные марши была поначалу запрещена в Москве. Премьера ее состоялась в Горьком, и то лишь после письменной рекомендации Родиона Щедрина. Нынешнее исполнение предоставило редчайшую возможность услышать этот шедевр. В последний раз здесь симфонию исполняли около десяти лет назад, хотя на прошлогоднем фестивале Шнитке ей было бы самое место.

Согласно первоначальному замыслу этот опус должен был завершить абонемент. Однако последним пунктом цикла стало исполнение Четвертой симфонии Шостаковича, запланированное в качестве второго вечера, но перенесенное из-за стечения обстоятельств. Масштабное произведение было завершено в 1936 году, однако в то опасное для любых новшеств время композитор не решился выносить его на общий суд и премьера состоялась лишь 25 лет спустя. В Москве его можно услышать далеко не каждый год, однако в этом сезоне симфония прозвучала уже во второй раз: на открытии ее играл Большой симфонический оркестр. Рождественский же, объясняя свой выбор для абонемента, говорил, что при всей его любви к другим симфониям Шостаковича эта, возможно, лучшая. Одно из основных настроений сочинения, ощутимое на всем его протяжении, – яростное отчаяние, которое с начальных тактов буквально пронзает и в течение первых двух частей практически не оставляет слушателя. В третьей части оно время от времени вдруг сменяется чередой откровенно издевательских эпизодов – то полькой, то маршем, а то и вовсе пародией на какую-нибудь советскую победную песню, в которой основную тему ведет фагот. Здесь необходимо отметить блистательную игру Валерия Попова - уникального музыканта, записавшего вместе с Рождественским массу редчайшего фаготного репертуара прошлого века. В целом исполнение симфонии капеллой можно назвать максимально близким к идеальному – разве что звук валторн и флейт иногда бывал чересчур резок.

Музыковеды отмечали в этом опусе «звучащую панораму Советского Союза» и шире – отражение идеи «вопиющей дисгармонии жизни». Вместе с тем симфония полна отсылок к предшествующим эпохам. В результате концерт, посвященный одному-единственному произведению, оказался наиболее цельным в абонементе. А само сочинение – наиболее адекватным его завершением. Не только и не столько потому, что смешение жанров в нем ничуть не менее наглядное, чем в коллаже Шнитке, который сам признавался, что находится под влиянием Шостаковича, как и вся советская музыка начиная с середины века. Четвертая симфония с ее пронизывающей депрессивностью, сарказмом, натиском и даже неожиданным, захватывающим в своем затихании финалом предстала как наиболее явный символ, изломанный гимн минувшего столетия – бурного и страшного, непостижимого и парадоксального.

Илья Овчинников, Григорий Дурново

 



  • На главную

    Меню

    Реклама